Неточные совпадения
Нащупав в кармане револьвер, он вынул его и поправил капсюль; потом сел, вынул из кармана записную
книжку и на заглавном, самом заметном листке
написал крупно несколько строк.
Вот, брат, какие
книжки пишут… некрасивые люди.
Клим спросил еще стакан чаю, пить ему не хотелось, но он хотел знать, кого дожидается эта дама? Подняв вуаль на лоб, она
писала что-то в маленькой
книжке, Самгин наблюдал за нею и думал...
— Как везде, у нас тоже есть случайные и лишние люди. Она — от закавказских прыгунов и не нашего толка. Взбалмошная. Об йогах
книжку пишет, с восточными розенкрейцерами знакома будто бы. Богатая. Муж — американец, пароходы у него. Да, — вот тебе и Фимочка! Умирала, умирала и вдруг — разбогатела…
Стародум. Фенелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей
книжки, однако читай ее, читай. Кто
написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное желание видеть тебя столько счастливу, сколько в свете быть возможно.
— Я ошибся: не про тебя то, что говорил я. Да, Марфенька, ты права: грех хотеть того, чего не дано, желать жить, как живут эти барыни, о которых в книгах
пишут. Боже тебя сохрани меняться, быть другою! Люби цветы, птиц, занимайся хозяйством, ищи веселого окончания и в
книжках, и в своей жизни…
Разойдутся, оба по своим комнатам сидят,
книжки читают, он тоже
пишет.
И вот делаются сметы, проекты, это занимает невероятно будущих гостей и хозяев. Один Николай едет к «Яру» заказывать ужин, другой — к Матерну за сыром и салями. Вино, разумеется, берется на Петровке у Депре, на
книжке которого Огарев
написал эпиграф...
— Гм… Сегодня… Не ручаюсь — вряд ли успеем… Но вот вам моя памятная
книжка. Вот хотя бы на этой странице, где у меня знакомые на букву Т., — так и
напишите: Тамара и ваш адрес. Часа через два я вам дам ответ. Это вас устраивает? Но опять повторяю, что, должно быть, вам придется отложить похороны до завтра… Потом, — простите меня за бесцеремонность, — нужны, может быть, деньги?
Влиять я на него не мог: он слишком держался своих взглядов и оценок."Заказывать"ему статьи было нельзя по той же причине. Работал он медленно, никогда вперед ничего не сообщал о выборе того, о чем будет
писать, и о программе своей статьи. Вот почему он не к каждой
книжке приготовлял статьи на чисто литературные темы.
Может показаться даже маловероятным, что я,
написав несколько глав первой части, повез их к редактору"Библиотеки", предлагая ему роман к январской
книжке 1862 года и не скрывая того, что в первый год могут быть готовы только две части.
Он умер еще совсем не старым человеком (сорока лет с чем-то), но смотрел старше, с утомленным лицом. Он и дома прикрывал ноги пледом,"полулежа"в своем обширном кабинете, где читал почти исключительно английские
книжки, о которых
писал этюды для Каткова, тогдашнего Каткова, либерала и англомана.
Мать говорила очень долго и так хорошо, как и в
книжках не
пишут.
— Я попрошу у вас позволения записать у себя ваш адрес. Работа может случиться, и я удержу ее для вас, я вам
напишу.
Книжки, видите, более тридцати листов, их возможности нет наполнить отборным материалом.
— Она позволит… Я сам ей
напишу об этом, — говорил Егор Егорыч и, торопливо вынув из кармана бумажник, вырвал из
книжки чистый листок бумаги и тут же на коленях своих
написал...
— Поступков не было. И становой, сказывают,
писал: поступков, говорит, нет, а ни с кем не знакомится,
книжки читает… так и ожидали, что увезут! Однако ответ от вышнего начальства вышел: дожидаться поступков. Да барин-то сам догадался, что нынче с становым шутка плохая: сел на машину — и айда в Петербург-с!
— Неизвестно-с. И за что — никто не знает. Сказывали, этта, будто господин становой
писал. Ни с кем будто не знакомится,
книжки читает, дома по вечерам сидит…
— А если понимаешь, то должна понимать также, что рассказ о любви очень интересен, о ней целые
книжки пишут…
«Мадам, ваш родственник, — и он при этом почему-то лукаво посмотрел на меня, — ваш родственник
написал такую превосходную вещь, что до сих пор мы и наши друзья в восторге от нее; завтрашний день она выйдет в нашей
книжке, но другая его вещь встречает некоторое затруднение, а потому
напишите вашему родственнику, чтобы он сам скорее приезжал в Петербург; мы тут лично ничего не можем сделать!» Из этих слов ты поймешь, что сейчас же делать тебе надо: садись в экипаж и скачи в Петербург.
— В таком случае, позвольте вам презентовать сию
книжку! — проговорил Александр Иванович и, подойдя к столу,
написал на
книжке: Павлу Михайловичу Вихрову, от автора, — и затем подал ее Павлу.
По наружности с него художнику рисовать бы Гамбринуса в молодости, а по чисто русскому купеческому говору — Н.А. Лейкину
писать одного из героев его
книжки «Наши за границей».
Много рассказов
написал он во время своих поездок по рекам и озерам. Первое стихотворение в его
книжке — о рыбной ловле.
Книжка и есть начало его будущего благосостояния, начало и «Московского листка».
Подхалимов. Пресса все должна знать, ваше сиятельство. (Вынимает записную
книжку и
пишет:"найден в корзине на крыльце; сравнить: Moise sauve des eaux15. [Моисей, спасенный из воды]) Будем продолжать. Где ваше сиятельство изволили продолжать воспитание?
Праздношатающийся (в раздумье). Чего он мне тут нагородил, ничего и не поймешь!.. ба! мысль! (вынимает из кармана записную
книжку и
пишет) мошенничество… обман… взятки… невежество… тупоумие… общее безобразие!.. что выйдет, не знаем, а подадим горячо!
— А правда ли, батюшка Иван Онуфрич, в
книжках пишут, будто чай — зелие, змеиным жиром кропленное? — спрашивает хозяин.
— Я сидел тут,
писал и — как-то окис, заплесневел на
книжках и цифрах. Почти год такой жизни — это уродство. Я ведь привык быть среди рабочего народа, и, когда отрываюсь от него, мне делается неловко, — знаете, натягиваюсь я, напрягаюсь для этой жизни. А теперь снова могу жить свободно, буду с ними видеться, заниматься. Вы понимаете — буду у колыбели новорожденных мыслей, пред лицом юной, творческой энергии. Это удивительно просто, красиво и страшно возбуждает, — делаешься молодым и твердым, живешь богато!
Ссылаясь на другой мой рассказ, «Товарищи», помещенный в той же моей
книжке, Михайловский
писал...
Зиночка
писала стихи. Отец любовно издал сборничек ее стихов на прекрасной бумаге, — в нескольких десятках экземпляров. К тысячелетию Кирилла и Мефодия Славянское благотворительное общество объявило конкурс на популярную брошюру с описанием их деятельности. Зиночка получила вторую премию, и
книжка ее была издана. Отец объяснял, что первая премия потому не досталась Зиночке, что ее заранее было решено присудить одному лицу, имеющему большие связи среди членов жюри.
Осенью 1889 года я послал в «Неделю» рассказ под заглавием «Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил письмо, что рассказ принят и пойдет в ближайшей «
Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, —
писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал письмо без конца. Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет в ежемесячном журнале.
— Рассказ написан очень хорошо, я бы его охотно поместил, но он слишком мал, не подходит к нашим
книжкам по размерам. Не могли ли бы вы
написать еще два небольших рассказа, тоже из детской жизни, — тогда все три рассказа пошли бы вместе.
Над пониманием марксизма «Новым временем» можно было только хохотать. Такое же понимание Михайловского вызывало негодование. А понимание было такое же. Только то, что удостаивалось похвал нововременца, конечно, ставилось в позор марксизму Михайловским. Он
писал по поводу
книжки Струве...
Ошибка сия произошла оттого, что сочинитель помянутой
книжки писал свои записки по сказаниям простых калмыков.
— Ну вот и увидишь. Эту
книжку я
написал.
Перед вечером он постучался у двери ксендза-пробоща. Зося, отворив ему, объявила, что его мостци нет дома. Свитка вырвал листок из записной
книжки и,
написав на нем несколько слов, тщательно свернул и отдал женщине для передачи по принадлежности, а вечером, возвратясь домой, ксендз Кунцевич не без труда разобрал на этом листочке следующее...
— О-о! — заметила она, смерив меня ясным толчком взгляда. — Однако ночь чудес затянулась. Нам идти, Ботвель. — Вдруг оживясь, засмеявшись так, что стала совсем другой, она
написала в маленькой записной
книжке несколько слов и подала мне.
Доктор сидел за столом и что-то
писал на клочке бумажки, который он вырвал из записной
книжки.
— Какая там публика чуткая! Как далеко провинция опередила Москву… Меня особенно поразило: в дивертисменте меня заставили бисировать до усталости. Прочла мое любимое «Вперед без страха и сомненья». Это вы мне в
книжку написали, храню…
М. И. Свободина в это время взяла мою записную
книжку, которая лежала на столе передо мной, и что-то стала
писать.
Я подал ему свою
книжку, карандаш, и он мне широким, ясным почерком
написал...
Сегодня получил, милый друг Машенька, твой листок от 26-го числа и тотчас с упреком совести бросился справляться] с записной книгой: вышло, что
писал тебе в последний раз 11 мая — кажется, не может быть, чтоб я так долго молчал с тобой: или ты мне не отвечала на тогдашнее письмо, или я забыл отметить в своей
книжке.
— В окружкоме, товарищи, получена информация, что какая-то комсомолка приезжая проявляет явный правооппортунистический уклон. Ведет агитацию против раскулачивания,
пишет крестьянам жалобы… — Полистал
книжку. — Ратникова фамилия.
—
Писать плохо!.. А читать — сколько хочешь могу! Я уж много
книжек читал!..
Не мастер я эволюции-то эти описывать, да многого и не знаю, а можно бы целую
книжку написать, и очень была бы в наше время эта
книжка полезна, чтоб от превратных толкований отдохнуть.
— Оно точно, батюшка Митрий Миколаич, — сказал старик с отеческим покровительством, глядя на барина: — точно в
книжке пишут.
Перед ним, как на ладони, раскинулся неприятельский лагерь, лежавший от него на ружейный выстрел прусских часовых. Суворов на ветвистом дереве чувствовал себя, как дома. Он уселся на одном из самых надежных его суков, вынул свою записную
книжку и принялся что-то чертить и
писать в ней.
Приятели дошли до угла Невского и Морской. Граф вынул записную
книжку и на клочке бумаги
написал графине несколько слов. Вручив эту сложенную лишь вдвое полуоткрытую записку посыльному, он приказал ему отнести по написанному на ней адресу, не сообразив или же прямо не думая, что такая бестактность может оскорбить молодую женщину.
Она
пишет: «Читай!» Ах, я читаю! — с отчаянием в голосе воскликнула она и, помолчав секунду, тоскливо продолжала: — В
книжках нет того, что нужно сердцу… и я не понимаю многого в них…
Чебутыкин(смеется). А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной
книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там
писал — не знаю… Бог его знает…
— На первый раз… вот вам! Только смотрите у меня: чур не шуметь! Ведь вы, студенты… тоже народец! А вы лучше вот что сделайте: наймите-ка латинского учителя подешевле, да и за
книжку! Покуда зады-то твердите — ан хмель-то из головы и вышибет! А Губошлепову я
напишу: стыдно, братец! Сам людей в соблазн ввел, да сам же и бросил… на что похоже!
— Я даю тебе честное слово, что никогда не буду ни с кем об вас говорить, — прервал его Алеша. — Я теперь вспомнил, что читал в одной
книжке о гномах, которые живут под землею.
Пишут, что в некотором городе очень разбогател один сапожник в самое короткое время, так что никто не понимал, откуда взялось его богатство. Наконец, как-то узнали, что он шил сапоги и башмаки на гномов, плативших ему за то очень дорого.